Разбираемся с психологом Елизаветой Рачевской: как цифровые технологии и эстетическая медицина сформировали новую оптику, через которую мы смотрим на себя и окружающих.
Почему стремление изменить внешность стало почти нормой – и в какой момент работа над собой превращается в отказ от принятия себя?
— Сегодня кажется, что стандарты красоты стали гораздо жёстче. Это действительно так?
Да, и это реальность. Примерно 30 лет назад мы начали постепенно уходить от естественности – и в итоге пришли к культу перфекционизма. Одна из причин – гендерное неравенство. В культурах, где женщина до сих пор во многом воспринимается как объект, требования к внешности особенно высоки. И даже если женщина осознает свою ценность и независимость, глубинный страх старения никуда не исчезает. Внутри остаётся тревожная мысль: «С возрастом я стану менее нужной». Этот страх активно подпитывается массовой культурой: «омоложенный» Голливуд, вечно юные корейские селебрити, биохакеры с идеальными показателями. Всё это формирует новую норму – недостижимую, но очень убедительную.
— Какую роль в этом играет бьюти-индустрия?
Огромную. Она создаёт иллюзию, что теперь можно «исправить всё». Современные процедуры воспринимаются почти как игра: что-то попробовать, немного улучшить, поэкспериментировать. Но за этим стоят реальные риски – неудачные операции, миграция гелей, деформации, иногда даже потеря здоровья.
При этом у людей сохраняется почти безусловное доверие к «человеку в белом халате». Ради идеи вечной молодости многие готовы идти на серьезные вмешательства, не до конца осознавая последствия.
— Почему стремление «исправить себя» стало таким массовым?
Потому что мы живём в среде, где внимание – главный ресурс. Социальные сети усилили это в разы. Мы видим слишком много – больше, чем способны осмыслить. В итоге не углубляемся, не задаем вопросов, а просто потребляем и сравниваем.
Почему стремление изменить внешность стало почти нормой – и в какой момент работа над собой превращается в отказ от принятия себя?
— Сегодня кажется, что стандарты красоты стали гораздо жёстче. Это действительно так?
Да, и это реальность. Примерно 30 лет назад мы начали постепенно уходить от естественности – и в итоге пришли к культу перфекционизма. Одна из причин – гендерное неравенство. В культурах, где женщина до сих пор во многом воспринимается как объект, требования к внешности особенно высоки. И даже если женщина осознает свою ценность и независимость, глубинный страх старения никуда не исчезает. Внутри остаётся тревожная мысль: «С возрастом я стану менее нужной». Этот страх активно подпитывается массовой культурой: «омоложенный» Голливуд, вечно юные корейские селебрити, биохакеры с идеальными показателями. Всё это формирует новую норму – недостижимую, но очень убедительную.
— Какую роль в этом играет бьюти-индустрия?
Огромную. Она создаёт иллюзию, что теперь можно «исправить всё». Современные процедуры воспринимаются почти как игра: что-то попробовать, немного улучшить, поэкспериментировать. Но за этим стоят реальные риски – неудачные операции, миграция гелей, деформации, иногда даже потеря здоровья.
При этом у людей сохраняется почти безусловное доверие к «человеку в белом халате». Ради идеи вечной молодости многие готовы идти на серьезные вмешательства, не до конца осознавая последствия.
— Почему стремление «исправить себя» стало таким массовым?
Потому что мы живём в среде, где внимание – главный ресурс. Социальные сети усилили это в разы. Мы видим слишком много – больше, чем способны осмыслить. В итоге не углубляемся, не задаем вопросов, а просто потребляем и сравниваем.
Маркетинг во многом инфантилизировал нас: хочется попробовать всё новое. Добавьте сюда тревожность и FOMO – страх что-то упустить. Сегодня это почти норма. И удар приходится по самому уязвимому — ощущению собственной ценности.
— Можно ли сказать, что инфлюенсеры стали новыми авторитетами?
Их влияние сегодня действительно сильнее, чем у традиционных медиа. Проблема в том, что реальность в соцсетях сильно искажена. Мы видим чужую жизнь фрагментами: «я изменила нос – вот процесс, вот результат, вот врач». Всё укладывается в пару коротких видео. Создается иллюзия легкости. И на этом фоне гораздо проще решиться на серьезные изменения, не задумываясь о рисках – ни физических, ни психологических.
— Откуда берется ощущение «со мной что-то не так»?
Это напрямую связано с ростом телесной дисморфофобии. Если раньше это расстройство считалось редким, сегодня мы видим устойчивый рост. За последние 20–25 лет мы создали среду, в которой нормы меняются слишком быстро. И человек просто не успевает адаптироваться. Важно, что влияние среды и соцсетей сейчас сильнее, чем даже детские травмы. А если к этому добавить агрессивный рост бьюти-индустрии — получается идеальная почва для формирования расстройств.
— Насколько сильно на это влияют фильтры и AI?
После пандемии время, проводимое в соцсетях, выросло примерно на 25%, и вместе с этим резко увеличилась тревожность, связанная с внешностью. Дети и подростки ежедневно видят отфильтрованные лица и начинают воспринимать их как норму. Девочки уже в 12 лет не понимают, почему они выглядят «не так» – почему у них есть кожа, текстура, несовершенства. Самая уязвимая группа – подростки 15-16 лет, особенно те, кто проводит в визуальных соцсетях более четырех часов в день.
— В какой момент пластическая хирургия перестаёт помогать?
Когда она становится способом справиться с внутренней тревогой. Любое вмешательство дает краткосрочное облегчение. Но если проблема не решена на психологическом уровне, запускается цикл: изменение → удовлетворение → тревога → новое изменение.
— Можно ли сказать, что инфлюенсеры стали новыми авторитетами?
Их влияние сегодня действительно сильнее, чем у традиционных медиа. Проблема в том, что реальность в соцсетях сильно искажена. Мы видим чужую жизнь фрагментами: «я изменила нос – вот процесс, вот результат, вот врач». Всё укладывается в пару коротких видео. Создается иллюзия легкости. И на этом фоне гораздо проще решиться на серьезные изменения, не задумываясь о рисках – ни физических, ни психологических.
— Откуда берется ощущение «со мной что-то не так»?
Это напрямую связано с ростом телесной дисморфофобии. Если раньше это расстройство считалось редким, сегодня мы видим устойчивый рост. За последние 20–25 лет мы создали среду, в которой нормы меняются слишком быстро. И человек просто не успевает адаптироваться. Важно, что влияние среды и соцсетей сейчас сильнее, чем даже детские травмы. А если к этому добавить агрессивный рост бьюти-индустрии — получается идеальная почва для формирования расстройств.
— Насколько сильно на это влияют фильтры и AI?
После пандемии время, проводимое в соцсетях, выросло примерно на 25%, и вместе с этим резко увеличилась тревожность, связанная с внешностью. Дети и подростки ежедневно видят отфильтрованные лица и начинают воспринимать их как норму. Девочки уже в 12 лет не понимают, почему они выглядят «не так» – почему у них есть кожа, текстура, несовершенства. Самая уязвимая группа – подростки 15-16 лет, особенно те, кто проводит в визуальных соцсетях более четырех часов в день.
— В какой момент пластическая хирургия перестаёт помогать?
Когда она становится способом справиться с внутренней тревогой. Любое вмешательство дает краткосрочное облегчение. Но если проблема не решена на психологическом уровне, запускается цикл: изменение → удовлетворение → тревога → новое изменение.
Это и есть ловушка. Если результат приносит долгосрочное спокойствие – это может быть здоровым решением. Но если через несколько месяцев тревога возвращается и усиливается, мы говорим уже не об улучшении, а о самоотрицании.
— А бывают случаи, когда пластика действительно помогает?
Да, безусловно. Например, после травм, аварий, родов или при выраженных врожденных особенностях. В таких случаях изменения могут действительно улучшить качество жизни и вернуть человеку контакт с собой. Но даже тогда важно сопровождение – работа с психикой. Хорошие результаты показывает, например, EMDR-терапия в сочетании с телесными практиками.
— Что может стать альтернативой этой бесконечной гонке за идеалом?
Формирование сильного внутреннего «я». Когда у человека появляется ощущение собственной ценности, потребность в постоянной внешней валидации резко снижается. Он начинает иначе смотреть на риски, не спешит с решениями, перестает гнаться за картинкой. И этот путь почти всегда лежит через внутреннюю работу – часто через психотерапию, а не через кабинет хирурга.
— С чего начинается этот путь?
С честного взгляда на себя. Пока человек не разберётся со своим восприятием, никакие внешние изменения не принесут устойчивого результата. Но как только внутреннее начинает выстраиваться — внешнее постепенно перестаёт быть центром жизни. И в каком-то смысле именно тогда всё становится на свои места.
— А бывают случаи, когда пластика действительно помогает?
Да, безусловно. Например, после травм, аварий, родов или при выраженных врожденных особенностях. В таких случаях изменения могут действительно улучшить качество жизни и вернуть человеку контакт с собой. Но даже тогда важно сопровождение – работа с психикой. Хорошие результаты показывает, например, EMDR-терапия в сочетании с телесными практиками.
— Что может стать альтернативой этой бесконечной гонке за идеалом?
Формирование сильного внутреннего «я». Когда у человека появляется ощущение собственной ценности, потребность в постоянной внешней валидации резко снижается. Он начинает иначе смотреть на риски, не спешит с решениями, перестает гнаться за картинкой. И этот путь почти всегда лежит через внутреннюю работу – часто через психотерапию, а не через кабинет хирурга.
— С чего начинается этот путь?
С честного взгляда на себя. Пока человек не разберётся со своим восприятием, никакие внешние изменения не принесут устойчивого результата. Но как только внутреннее начинает выстраиваться — внешнее постепенно перестаёт быть центром жизни. И в каком-то смысле именно тогда всё становится на свои места.